Вампиры. Опасные связи - Страница 148


К оглавлению

148

Я. И только я.

Соблазнение, потом заражение, потом исцеление — за особую плату. Преданность до самой смерти…

А потом?

Прендеграс, несомненно, и Дюморье поймал в такую же ловушку, только давным-давно; или Дюморье сам предложил себя, склонился к этим ногам в красных башмаках, и его даже не пришлось соблазнять и вводить в заблуждение этой неравной дьявольской сделкой? Может, он пришел к Прендеграсу по своей воле, даже с радостью; и так же охотно перерезал себе горло, продолжая служить этому неживому существу, чтобы оросить кровью штукатурку на стене, в которой надежно скрывался его повелитель?

И выбор Жана-Ги тоже был весьма ограниченным: истечь кровью сразу, в один мучительный момент, и умереть сейчас или стать его орудием, как Дюморье, и умереть позже.

Пользоваться минимальной защитой, возможно, даже какими-то преимуществами; им будет легко пользоваться и так же легко…

…избавиться от него.

— Наше соглашение сулит тебе определенную выгоду, — тихо добавляет шевалье.

— Он пожертвовал для тебя своей жизнью.

— Так было нужно.

— Ты этого потребовал.

Шевалье приподнимает тонкую бровь, белесую от известковой пыли.

— Я? Я ничего не требовал, гражданин. Только принял — то, что было мне предложено.

— Потому что вы, аристократы, сами предпочитаете ничего не делать для себя.

— О, это верно. Но потому я и выбрал тебя: ты гораздо способнее, чем я, в любом отношении. Поэтому я завидовал и страстно желал получить твою силу, твой жизненный идеализм. Твою…

…жизнь.

Жан-Ги замечает, как взгляд чудовища скользит по нему сверху вниз, оценивает, словно он…

Хрипло:

— Карта.

Шевалье вздыхает и качает головой.

Довольно забавная, когда-то. Но твое тело больше не сулит такого удовольствия, скорее, вызывает сожаление; с годами ты стал менее… прозрачным, как мне кажется.

Он делает шаг вперед, Жан-Ги пытается отпрянуть, но поскальзывается в собственной крови и падает на колено, рука беспомощно ищет опору в рваной дыре, где недавно еще была стена.

— Кто ты? — спрашивает он.

Сердито хмурится, услышав, как хрипло звучит его голос, искаженный смесью непонятного гнева и…

…страха (или желания?).

Шевалье останавливается, долго молчит, потом отвечает:

— Ах, на этот вопрос никто из нас не может дать ответа, гражданин Санстер. Я сам знаю лишь то, что родился таким, и совершенно не представляю почему…

Наклоняется над ним. Шепчет. Слова сливаются с гулом крови, от давно желанной близости голос становится низким, почти неуловимым.

— Так же как и ты был рожден похожим на всех остальных в этом ужасном мире, чтобы носить мои метки…

…или стать моей жертвой.

Поле зрения сужается, и Жан-Ги уже не видит ничего, кроме этих пустых глаз, этого рта, этих зубов: его болезнь становится осязаемой и неотвратимой. Его участь погребена так глубоко, что не достать даже мысленно, пока она не вырвется наружу.

Но…

Я еще не сдался, будь ты проклят, думает он, отвечая на собственные мысли. Я не твоя жертва, не твоя пешка, не твое орудие. Я был самим собой, я родился и вырос вдали от твоего влияния: у меня была своя история, свои надежды и мечты. Я любил своего отца и ненавидел его скупость; я любил свою мать и ненавидел ее рабскую покорность. Я любил и ненавидел то, что досталось мне от них: любил свою свободу и ненавидел кожу раба. Я служил делу свободы, но революция утопила себя в крови. Но я выше того, что из этого получилось, выше, чем это единственное событие, самое худшее — и самое значительное — событие в моей жизни. Эта встреча с…

…тобой.

Этот ужасный, томительный момент отравлял все двенадцать лет его реальной жизни — и когда он работал на своей земле, когда любил свою жену, оплакивал ее, оплакивал детей, после того как надежда иметь потомство умерла вместе с супругой. И когда он управлял отцовской плантацией, разрешал споры, одобрял браки и посещал крестины; когда наблюдал за болезнью ла Хайра до самой его смерти, когда напивался на похоронах, на балу, на своей свадьбе…

И теперь его, как непокорного пса, в конце концов вытащили сюда по первому неслышному зову господина. Заставили забыть о времени, преодолеть немыслимое расстояние, чтобы укротить, словно он был чьей-то собственностью, инструментом, или презренным…

…рабом.

Отмеченный. Тобой. Для тебя.

Но ведь в этом состоял смысл «моей» революции, внезапно вспоминает Жан-Ги. Все люди, независимо от своего состояния, остаются рабами, пока страной бесконтрольно правят короли и их законы. И мы должны объединить всех людей, не важно, насколько высоким или низким было наше рождение, поднять всех и взять то, что принадлежит нам по праву, жить свободно…

…или умереть.

Умереть быстро. Умереть незапятнанным. Не сдавайся, гражданин, пока у тебя еще есть силы бороться, соверши это сейчас…

…или никогда.

Мне только что пришло в голову, — медленно цедит шевалье, — что… после всего, что было, мы даже не знаем имен друг друга.

Что бы ни случилось, обещает себе Жан-Ги, призывая остатки логики, я не позволю себе молить о милости.

Этот последний сигнал подействовал на него, как искра на масло: Жан-Ги вскакивает и поворачивается к двери, но внезапно чувствует, как шевалье тянет его назад за волосы.

Ах, не покидай меня, гражданин.

— Я ухожу, — отчетливо бросает Жан-Ги.

И слышит, как в новом кровоподтеке звучит смех шевалье, далекий, будто колокольчик под водой.

— Ох-х… Я думаю, ты останешься.

Я оставил на тебе свои отметины.

148